Герои повести
Главные герои
Шухов Иван Денисович — заключённый исправительно-трудового лагеря, лагерный номер Щ-854. Крестьянин из деревни Поломня (Рязанская область), в прошлом солдат Великой Отечественной войны. Призван 23 июня 1941 года. В феврале 1942 года попал в окружение на Северо-Западном фронте, затем в немецкий плен, через два дня бежал и вернулся к своим, но был арестован военной контрразведкой как предполагаемый агент немецкой разведки.
Цезарь Маркович — заключённый той же 104-й бригады. Интеллигент, человек с высшим образованием, до лагеря работал в кинематографе — «снимал картины» (помощник режиссёра или администратор).
Другие персонажи
Тюрин Андрей Прокофьевич — бригадир 104-й бригады. Мужик плотный, властный, справедливый, с лицом, обветренным на морозах. Происходит из семьи кулаков, за это был уволен из армии и осуждён. Шухов знает его ещё по Усть-Ижме и глубоко уважает. От умения Тюрина «закрыть наряд» и договориться с начальником строительства зависит, сколько еды получит бригада вечером. Бригадир строг, но по-отечески заботится о людях.
Кильдигс Ян — заключённый, латыш, приговорённый к двадцати пяти годам лагерей. Превосходный плотник, работает молча, без лишних движений. Вместе с Шуховым считается лучшим мастером в бригаде. Их обоих ставят на самые ответственные участки.
Фетюков — заключённый 104-й бригады, презрительное прозвище — «шакал». Опустившийся человек, потерявший чувство собственного достоинства. Выпрашивает у других окурки, доедает остатки еды из чужих мисок, готов унижаться за крошку хлеба. Шухов испытывает к нему брезгливую жалость и старается держаться подальше.
Алёшка — молодой заключённый, баптист. Осуждён за веру. Кроткий, тихий, постоянно читает Евангелие — маленькую книжечку, которую искусно прячет в дыру в стене барака и которую ни разу не нашли при обысках. Пытается говорить с Шуховым о Боге, убеждает радоваться тюрьме, потому что здесь есть время подумать о душе.
Гопчик — молодой паренёк лет шестнадцати-семнадцати. Посажен за то, что носил молоко бендеровцам в лес (помогал украинским националистам). Хитрый, но безобидный, живой, похож на покойного сына Шухова. Иван Денисович относится к нему с отеческим теплом, иногда подсказывает в работе.
Павел — помбригадира (заместитель бригадира), ведает хозяйственными делами. Шухов утром покупает у него хлеб и сахар за припасённые деньги.
Ступа — повар в столовой для работяг на стройке. Шухову удаётся обмануть его и получить две лишние порции каши.
Волковой — оперуполномоченный лагеря, лейтенант. Жестокий, дотошный, проводит обыски. Именно он вечером заставляет заключённых раздеваться донага на морозе и находит у некоторых запрещённые предметы.
Татарин — оперуполномоченный, который утром вызвал Шухова в комендатуру. Наказал мытьём полов.
Краткое содержание
В пять часов утра, как всегда, пробило подъём — ударили молотком об подвешенный рельс у штабного барака. Звук был резкий, привычный, от него не спрятаться. Иван Денисович Шухов, зэк с номером Щ-854, никогда не просыпал подъёма, всегда вскакивал сразу — за восемь лет выработался рефлекс. Но сегодня его знобило, ломало, и он позволил себе задержаться на нарах. Этого хватило. За то, что долго не вставал, его отвели в комендатуру. Там сидел оперуполномоченный, которого зэки звали Татарин. Шухов знал, что могут посадить в карцер — холодный, цементный, с одним окошком. Но Татарин, видимо, был в хорошем расположении духа и приказал только вымыть полы в кабинете. Шухов вымыл их быстро, чисто, без лишних движений — навык, выработанный годами. Выжимал тряпку досуха, чтобы не оставить разводов. И через несколько минут уже вернулся в барак.
В бараке было темно, сыро, пахло сотнями немытых тел и прелой одеждой. Шухов нашёл свою миску и пошёл в столовую. Бригада двигалась не спеша — торопиться было бессмысленно, баланда от этого не становилась горячее. На завтрак давали баланду — жидкую похлёбку из гнилой чёрной капусты с редкими кусочками рыбы — и кашу из магары. Магара́ — это просо, которое уже прошло через коровьи желудки, но в лагере его промывали, сушили и варили. Каша была сероватая, чуть сладковатая, и считалась вполне съедобной. Шухов ел сосредоточенно, не чувствуя вкуса, но ценя каждый глоток. Рыбьи кости он выплёвывал на стол, а затем смахивал их на пол — так полагалось, чтобы не вызывать зависти у соседей. Кто-то за соседним столом, Фетюков, уже шарил глазами по чужим мискам в поисках объедков. Шухов покосился на него с брезгливостью.
После завтрака Шухов зашёл в санчасть. Его знобило, и он надеялся, что врач освободит его от работы. В санчасти дежурил молодой фельдшер, которого по протекции врача устроили сюда, — раньше он учился где-то, был интеллигентный, с нервными пальцами. Фельдшер дал Шухову термометр. Тот сунул под мышку, сидел на табурете, ждал. Фельдшер посмотрел на ртуть — тридцать семь и две. Подумал и сказал: «Могу оставить дожидаться врача, но только на свой страх. А вообще советую идти на работу. Двоих уже освободили сегодня — лимит исчерпан». Шухов молча взял термометр, вытер его, отдал и вышел. Он не обижался: в лагере обида — непозволительная роскошь.
Вернувшись в барак, Шухов первым делом занялся пайкой. Каждому заключённому утром выдавали его дневную норму хлеба и немного сахара. Шухов достал свой ножичек, сделанный из обломка ножовочного полотна, и аккуратно, почти ювелирно, разделил буханку на две равные половины. Одну он спрятал за пазуху, под телогрейку, прижал к телу — чтобы хлеб не промёрз и не украли, пока он на работе. Вторую запихнул в матрас, в специально протёртую дыру, о которой знал только он. Там же, в углу, на нарах сидел баптист Алёшка и читал Евангелие. Книжечка у него была маленькая, замусоленная, и прятал он её так ловко в дыру в стене, что ни на одном обыске — ни на дневном, ни на ночном — ещё не нашли. Алёшка поднял на Шухова кроткие глаза, хотел что-то сказать о Боге, но Шухов отвернулся: некогда.
На улице бригада строилась на проверку. Стояло двадцать семь градусов мороза. Заключённые переминались с ноги на ногу, ругали погоду: жаль, что не тридцать. При тридцати градусах по неписаным лагерным правилам на работу не гонят. А при двадцати семи — гонят. Охранники с собаками прочёсывали строй. Фетюков подскочил к Цезарю Марковичу, заныл: «Дайте сигаретку, потянуть, самую малость…» Цезарь, высокий, медлительный, с барскими манерами, брезгливо поморщился. Он не любил Фетюкова. А Шухову Цезарь протянул кисет сам, без просьбы. Шухов взял, кивнул, завернул цигарку, закурил. Табак был хороший, московский.
Начался шмон. Охранники заставляли расстёгивать телогрейки, поднимать рубахи — проверяли, не спрятал ли кто нож, письмо, еду, лишний кусок хлеба. Холод впивался в голое тело, пробирал до костей. Шухов стоял смирно, ждал. Обыскали, пропустили. Построили колонну и повели за зону.
Шухов шагал в ряду и думал о доме. Начался пятьдесят первый год, и у него было право написать два письма. Два листка бумаги, которые месяц будут идти через всю страну, в далёкую Поломню. Там остались жена и две дочки. Он ушёл из дома двадцать третьего июня сорок первого года, в воскресенье. Народ возвращался от обедни, и пришла весть: война. Жена плакала, дочки висли на шее. Она надеялась, что он вернётся и построит новый дом — добротный, пятистенок, с резными наличниками. Шухов обещал. Теперь он не знал, сдержит ли обещание.
Воспоминания унесли его в сорок второй год. В феврале на Северо-Западном фронте окружили их армию. Свои самолёты не прилетали, сбрасывать еду было нечем, да и самолётов тех почти не было. Солдаты дошли до крайности: строгали копыта с павших лошадей, размачивали в воде и варили эту резиновую массу. Шухов попал в плен к немцам, но через два дня бежал. Вышел к своим, а его встретили как врага. Особисты посчитали: раз выжил и вернулся — значит, агент. Какое задание выполнял — ни Шухов не мог придумать, ни следователь. Десять лет дали. Вот уже восемь прошло.
Колонна пришла на строительство ТЭЦ — огромной теплоэлектроцентрали, которую возводили заключённые. Сто четвёртую бригаду, в которой работал Шухов, послали на второй этаж машинного зала: нужно было утеплять стены и класть шлакоблоки. Бригадир Андрей Прокофьевич Тюрин уже договаривался с вольным прорабом. От того, как Тюрин «закроет наряд», зависело, сколько еды получит бригада вечером. Шухов знал Тюрина ещё по Усть-Ижме и уважал его безоглядно.
Шухова и латыша Кильдигса поставили на кладку. Они были лучшими мастерами. Кильдигс — плотник от Бога, топор в его руках пел. Шухов — каменщик, хоть соборы клади. Работа закипела. Раствор схватывался на морозе быстро, приходилось спешить. Шухов клал стену ровно, промерял уровень, подгонял блоки. Руки замерзали, но он согревал их дыханием и продолжал. В работе он забывал о сроке, о голоде, о холоде. Он просто делал дело, которое умел лучше всех.
Рядом крутился Гопчик, молодой пацан с живыми глазами. Его посадили за то, что носил молоко бендеровцам в лес. Гопчик напоминал Шухову его покойного сына — такие же вихры, такая же доверчивость. Шухов не гнал парня, даже подсказывал иногда, как лучше подавать раствор. Гопчик старался изо всех сил.
Подошло время обеда. Столовая для работяг находилась тут же, на стройке. Кормили скверно: лучшие куски оседали у поваров и «шестёрок», а работягам доставалась жидкая каша. Шухов, зная повадки кухни, умудрился обмануть повара Ступу. Когда раздавали овсяную кашу, Шухов подставил сразу две миски и прикрыл их сверху третьей, пустой. Повар, занятый своим делом, не заметил подвоха и налил в обе. Так Шухов «закосил» две лишних порции. Одну он отдал помбригадиру Павлу, вторую — Цезарю. Сам съел свою законную порцию. Каша была густая, сытная. Шухов чувствовал, что сегодня ему везёт.
После обеда работа продолжилась. Солнце клонилось к закату, мороз крепчал. Шухов всё так же ровно клал блоки, промерял стену, поправлял раствор. Бригадир Тюрин подошёл, посмотрел на кладку, хлопнул Шухова по плечу: «Ну как тебя на свободу отпускать? Без тебя ж тюрьма плакать будет!» Шухов усмехнулся в усы. Шутка горькая, но от бригадира — похвала.
На обратном пути в лагерь, когда колонна уже подходила к зоне, Шухов заметил в снегу у дороги кусок стального полотна от ножовки. Металл в лагере — валюта. Он незаметно нагнулся, подобрал обломок, сунул в карман. Из него можно сделать отличный сапожный ножичек — точить, резать, менять на хлеб.
У ворот лагеря начался вечерний шмон. Заключённых выстроили, охранники с собаками прощупывали одежду. Вдруг Шухов вспомнил о ножовке в кармане — и похолодел. Если найдут, посадят в карцер, а то и срок накинут. Он незаметно, пока охранник обыскивал соседа, переложил обломок из кармана в варежку, зажал в кулаке. Лейтенант Волковой, оперуполномоченный, прохаживался вдоль строя, зорко вглядываясь в лица. Он любил раздевать зэков догола на морозе. Сегодня он тоже заставил нескольких раздеться — у одного нашли кусок сала, у другого — письмо. Шухов стоял, не дыша. Подошла очередь. Охранник хлопнул по телогрейке, ощупал штанины. Шухов разжал кулак, чтобы ножовка не выделялась бугром. Охранник махнул: проходи. Чудо.
В лагере Цезарь Маркович пошёл на почту получать посылку. А Шухов занял ему место в очереди в столовую. Это была обычная услуга: Цезарь платил за неё едой. Очередь двигалась медленно. Шухов стоял, переминаясь с ноги на ногу, держал две миски — свою и Цезареву. Наконец Цезарь вернулся с посылкой, сияющий. В благодарность он отдал Шухову свой ужин — целую миску баланды и кусок хлеба. Шухов ел медленно, грея руки о горячую жесть. Он думал о том, что вот ради этого мига и живёт зэк: ради горячей жижицы в холодном бараке.
После ужина Шухов занялся своим заработком. В лагере он подрабатывал частной работой: кому тапочки сошьёт, кому телогрейку залатает, кому ножик наточит. За это платили табаком или деньгами. Сегодня он подточил ножичек Цезарю, помог вскрыть консервы. Цезарь дал ему два печенья, два кусочка сахару и круглый ломтик колбасы. Шухов спрятал всё в заветную дыру в матрасе и тут же купил у одного зэка табачку.
В бараке началась вечерняя проверка. Заключённых выстроили, пересчитали. Цезарь волновался: пока он будет стоять на перекличке, его посылку, оставленную на тумбочке, могут украсть. Он попросил Шухова: «Ты первый забеги в барак и постереги». Шухов сказал: «А ты прикинься больным, выходи последним. Я забегу первым». Цезарь так и сделал. Проверка кончилась, Шухов первым вбежал в барак, сел у тумбочки Цезаря и отогнал любопытных. Цезарь потом ещё раз поблагодарил.
Когда все успокоились, Шухов лёг на нары. Рядом примостился Алёшка, баптист. Он заговорил о Боге: о том, что надо молиться, что тюрьма — это благо, потому что здесь есть время подумать о душе. Алёшка говорил тихо, убеждённо. Шухов слушал молча, смотрел в потолок. Он не знал, хочет он воли или уже нет. Там — жена, дочки, дом, налоги, работа, заботы. Здесь — привычный распорядок, понятная боль, знакомые лица. Он устал хотеть.
Перед сном Шухов мысленно подвёл итог дня. В карцер не посадили. На Соцгородок бригаду не выгнали. В обед он закосил кашу. Бригадир хорошо закрыл процентовку. Стену он клал весело. С ножовкой на шмоне не попался. Подработал у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.
Прошёл день, ничем не омрачённый. Почти счастливый.
Шухов закрыл глаза. Впереди было завтра, и оно ничем не отличалось от сегодня. Но он не думал об этом. Он думал о том, что сейчас заснёт, и это единственная свобода, которую у него не отнять. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось.
Вывод
Повесть «Один день Ивана Денисовича» — это не история о лагерных ужасах, а рассказ о том, как человек остаётся человеком в нечеловеческих условиях. Шухов не бунтует, не произносит высоких слов, но каждым своим действием — честно положенным блоком, спрятанной ножовкой, благодарностью за лишнюю миску баланды — доказывает, что внутреннюю свободу у него не отнять. Система ГУЛАГа пыталась превратить людей в номера, но Иван Денисович сохранил душу, мастерство и чувство собственного достоинства. Три тысячи шестьсот пятьдесят три прожитых им дня — это не срок, а три тысячи шестьсот пятьдесят три маленьких победы. Солженицын убеждает нас: человека можно лишить всего, но нельзя заставить его перестать быть человеком.
Обложка и иллюстрации сгенерированы ИИ:Sora
Комментарии